Чернобыль – Зона. Зацепило.

Перепечатка с http://maskodagama.livejournal.com/551117.html.

Интересно, у кого их тех, кто шарил мышкой в S.T.A.L.K.E.R., на самом деле хватит сил приехать в Припять и посмотреть в глаза этим старикам?

…счастливым старикам. У них Зона и снаружи, и в сердце.

Masko-da-gama:

Официально эти люди считаются самосёлами, проживающими в Зоне отчуждения Чернобыльской аварии. Сами они очень обижаются на это слово. "Мы не самоселы, мы возвращенцы, – говорят эти бабушки и дедушки. – Мы просто вернулись туда, где жили всю жизнь".

Всем отселенным из Зоны рано или поздно предоставили другое жилье. Но многие так и не смогли прижиться на новом месте. Кто-то не сдружился с вынужденными соседями, кто-то просто тосковал по родным местам.
И они вернулись.

*READMORE*Они живут в опустевших деревнях, где разрушенные дома их соседей зарастают плющом, а кладбища мало-помалу превращаются в леса. Раз в неделю к ним приезжает автолавка. У некоторых даже есть телефон, по которому можно вызвать "Скорую помощь".
Подсобное хозяйство – огород, куры, иногда свиньи. Самогонка, конечно.

Это очень тяжелая жизнь. Старческие болезни, бедность, тусклое одиночество. Мне кажется, что собственно Чернобыльская авария для них – всего лишь еще один трудный этап и без того очень тяжелой жизни. Разговаривая с ними, как-то совсем забываешь, почему здесь больше никто не живет.

Баба Ганя родилась в Голодомор. Единственный сын умер в два года, детей больше не было. Умер муж… Всю жизнь она ухаживала за парализованным дядей и слабоумной сестрой-инвалидом. Голод, война, все эти смерти – наверное, ей уже не до радиационной опасности.

И все равно она – удивительно светлый, жизнерадостный человек. Добрая бойкая старушка, которая очень любит гостей.

В избе сидели другие бабушки. Одиночество вообще очень страшная вещь для пожилого человека, а уж здесь и подавно. Они рады всем новым лицам – можно рассказать то, что подругам давно известно. Вот только говорят они больше на украинском, да и с дикцией проблемы. Поэтому понял не очень много.

…Куда нас переселили – там люди с нами и не разговаривали, стороной обходили. Никто же не знал, что случилось. Все боялись, что мы заразные или больные какие-нибудь.

…Даже детям не разрешали с нашими переселенными играть, боялись. Да и видно было, что мы чужие там. И своими не станем. А здесь наше все, привычное.

…Немцы в войну партизан искали. Вывели всех, наставили на нас автоматы, говорят, застрелим сейчас. Так наш полицай деревенский их сам просил, детей не стреляйте…

…А еще я по окопам лазила. С мертвых шинели снимала, чтобы семья оделась во что-нибудь. Немецкие не такие были теплые, как у нас. Вот оденешься в три шинели и не так холодно.
Однажды сапоги нашла немецкие, хорошие. Их с ногами от человека оторвало. Вот я ноги эти вытряхнула и сама потом носила. Тепло.

Если кто-то не знает, то окрестности Чернобыля в Великую Отечественную были буквально залиты кровью. Одно форсирование реки Припять чего стоит…
Есть там и свой Бабий Яр – еврейское население Чернобыля было уничтожено. Их даже не расстреливали – закалывали штыками. По данным историков, к этому причастны и украинские националисты. Надеюсь, что обо всем этом Александр Анисимов в комментах расскажет побольше, с цифрами и конкретными местами. Я, к сожалению, не догадался записать его рассказ в автобусе.

А это Софийка – сестра бабы Гани. В 14 лет она от кого-то забеременела. Узнав о "грехе", сельские старообрядцы долго били ее батогами…
Наверное, так и забили бы насмерть, если бы не приехали врачи. Ребенка спасти не удалось, а Софийка стала инвалидом и тихо сошла с ума. Такой она и прожила свою долгую жизнь.

Не знаю, что тут сказать. Просто не понимаю, как можно делать такое.

Чуть-чуть выпив, бабушки начали петь. Пели очень красиво, совсем молодыми голосами, "соловьиной мовой" – прямо как в советских фильмах про сельскую Украину.
Софийка плакала.

Известно, что женщины, по статистике, живут дольше мужчин. Где-то прочитанная, эта информация, что называется, "не цепляет". Но когда ты сталкиваешься с ней в жизни – становится жутко.

Оба сына этой старушки давно уже умерли. А она живет. Одна, в заброшенной деревне. Когда вспоминает про них – начинает плакать.

Вытерев слезы, показывает свою темную хатку. Места мало – да она и сама маленькая, как птичка. Быстро что-то говорит и красиво улыбается – когда не плачет.

Ярким пятном в полумраке комнаты – разноцветные вышивки. Она вышивает сама. Работ очень много, но в темноте их сфотографировать просто невозможно.

Но не все старики одиноки – есть в Зоне и семейная пара.

Перед домом горка наколотых дров, по двору важно вышагивает огромный индюк; пинает собку в будке, та тихо ворчит. Чистый воздух, тихо, спокойно. Обычная деревня, если бы не разрушенные дома совсем рядом.

Вдвоем, конечно, легче жить. Вот и старичок вполне себе бодрый, улыбается, пьет пиво; ходит, правда, с трудом.

Очень старая фотография. На платьях – местная вышивка. Раньше практически у каждой деревни были свои узоры…
Теперь все это ушло. За девушками можно увидеть позднее фото одной из них. Между ними – жизнь.

Символом Чернобыльской аварии стал город Припять. Пустые многоэтажки, на несколько метров от земли заросшие плющом. Заброшенные школа, детский сад и больница. Забытые куклы. Пустые улицы, потрескавшийся асфальт, разбитые стекла. И тишина, невидимой смертью дрожащая в воздухе. Все это действительно оставляет сильное впечатление.

Но взрыв реактора задел не только горожан. В Зоне отчуждения оказались села, где рождались и умирали поколения. Люди жили там десятки лет – и ушли за несколько дней.

Крепкие, добротные хаты. Строили на совесть. Многоэтажки без человеческого ухода уже через несколько лет начнут разваливаться – а в этих и сейчас можно жить.

Заходишь внутрь и постепенно возникает какое-то странное чувство. Начинаешь понимать веру в домовых. Эти дома явно скучают по людям и ждут жильцов, чтобы снова обрести смысл существования. И ты чувствуешь себя неловко – как будто видешь брошенного кем-то щенка, которого никак не можешь взять с собой.

Обратите внимание на дату:

Конечно, люди после аварии возвращались посмотреть на родные места. Некоторые не выдерживали и поджигали свои дома – как будто прошлое можно сжечь…
От одной избы загоралась другая, выгорали целые улицы. Приходилось вызывать пожарных – во-первых, мог пострадать лес, во-вторых, в воздух могли попасть опасные вещества.

Одно время всерьез рассматривалась идея закапывать эти поселки чтобы отсрочить окончательное решение. После первого же такого опыта схватились за голову – ведь так "фонящие" частицы очень быстро попадут в подземные воды. Идею благополучно забыли.

По жуткому совпадению, единственная захороненная дервеня называлась Копачи. Теперь на месте домов – небольшие холмики, похожие на могилы. Из них ядовитыми поганками торчат оранжевые таблички.

Но село – это ведь не только дома и колодцы. Рядом с миром живых всегда было место, где отдыхали мертвые. Сельские кладбища Зоны неспешно зарастают травой, стираясь из людской памяти. Иногда сюда приезжают редкие родственники, подкрашивают кресты и оставляют на могилах кофеты. Но лес никуда не спешит.

Сын бабы Гани

Вот, наверное, и все. Я три раза был в Зоне и многое понял – о себе и о мире. Пока там живут старики, живет и Зона. Но пройдет несколько лет – и они тоже окажутся в земле, которую они не захотели бросать. Когда-нибудь в Зоне останутся только животные – кабаны, волки, зайцы и лошади Пржевальского. Они будут без страха жить на чернобыльской земле, заходить в зарастающие мертвые дома и удивляться незнакомым запахам. Когда-нибудь и вся планета станет такой Зоной.